Александр Яременко
Здорово видеть, как люди меняются после Архипелагских экспедиций. Задумываются о нашем общем прошлом, нашей истории, наших предках.
Александр Яременко
Вступить в клуб
Константин Черечеча
Клуб — это площадка возможностей. Здесь можно придумать новый маршрут плавания, новые события, и тут же с друзьями все это сделать.
Константин Черечеча
Вступить в клуб
Александра Ефремова
Мы очень  любим море и активный отдых. В море мы находим новых друзей и открываем новые для себя страницы истории. А так же берега, города и страны.
Александра Ефремова
Вступить в клуб
Елена Морозова
Клуб — это возможность организовать, судить  и участвовать в гонках, как настоящих, спортивных, так и дружеских, любительских.
Елена Морозова
Вступить в клуб
Андрей Шарков
Думаю, нас здесь объединяет любовь к парусу. Даже не столько гонкам под парусом, а к путешествиям под парусом. К Путешествию с большой буквы.
Андрей Шарков
Вступить в клуб
Анна Токарева
Все мы разные. Одним важно воздать дань памяти предкам, другим — вновь ощутить «ветер на кончиках пальцев», товарищей рядом, просто отдохнуть.
Анна Токарева
Вступить в клуб
Игорь Ивченко
Клуб — это взаимопомощь. Не важно, где ты находишься — в море или на суше. Всегда есть, кому позвонить, и ты уверен, что тебе помогут.
Игорь Ивченко
Вступить в клуб
Юрий Подольный
Клуб дает возможность настоящей морской практики. Семинары, обучающие программы, тренировки. Здесь быстрее становятся настоящими капитанами.
Юрий Подольный
Вступить в клуб

Борис Куприянов

В этом разделе мы предлагаем вашему вниманию интересные факты из истории флота.

  • Архив

    «   Май 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3 4 5
    6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19
    20 21 22 23 24 25 26
    27 28 29 30 31    

Чесменская победа графа Орлова

941f7366156467c5f5cea5f6f633f848.jpg

Эпоха гвардейских переворотов, как назвали позже XVII век российской государственности, наиболее сильно ударила по «дружной» семье Софьи Фредерики Августы Ангальт-Цербстской, известной нам под именем Екатерины II. Свекровь Елизавета Петровна пришла к трону на шпагах гвардии. Эти же шпаги лишили короны и жизни мужа,а потом сына – императоров Петра III и Павла I.

В единоличном воцарении будущей Екатерины Великой ключевая роль принадлежала братьям-гвардейцам Орловым. К Григорию она питала нежные чувства и даже имела от него детей. Только недвусмысленный намёк ближних царедворцев на то, что они готовы преклониться перед императрицей, но не «перед мадам Орловой», не позволил оформить большую любовь законным браком. Эту тему здесь развивать не будем,
благо Алла Борисовна спела об этом всё.

Для нас ключевая фигура ,послужившая причиной первой Архипелагской, – это другой Орлов, Алексей. Огромного роста, невероятной силы и взрывного характера. Как замечали окружающие, Екатерина уже при звуках его громоподобного голоса становилась робкой и кроткой. Она боялась, что темперамент дуэлянта, бретёра и хулигана может обратиться и против неё самой! Авторитет Орловых в гвардии, помноженный на природные ум, хитрость и дальновидность Алексея, подталкивали императрицу к поиску возможностей отдаления его от Петербурга. Начавшаяся в 1768 году война предоставила к этому средства.

Дипломатическая игра Франции для защиты своих торговых интересов в Средиземноморье подтолкнули Турцию к объявлению войны России. Париж действовал настолько грубо, что возбудил неприязнь к себе со стороны Петербурга, ну, а Лондон сразу же обнаружил выгодные возможности для традиционного загребания жара чужими руками». Во-первых, британские дипломаты были заинтересованы в ослаблении влияния своего постоянного соперника – Франции. Во-вторых, вероятные неудачи Турции открывали для туманного Альбиона возможности организации торговых путей в Индию через Египет и Суэц.
Балканский полуостров, Морея (Пелопоннес) и острова Эгейского моря, хотя и принадлежали Турции, были заселены в основном православными народами, нашими единоверцами. Британцами, через своих агентов влияния, до Екатерины была доведена информация о готовности греков и славян организовываться для бунтов, будет на то поддержка России. Ведение диверсионной войны в глубоком тылу врага казалось весьма удачной идеей. «Очень неожиданно и вовремя» пришло предложение из Лондона о помощи в возможной русской морской экспедиции в Средиземноморье. Предлагались военные корабли по умеренным ценам, профессиональные моряки из датчан и англичан, офицеры и адмиралы, поддержка против возможных  выступлений французского флота, предоставление портов Британии для ремонта и острова Минорка в качестве базы.

У Алексея Орлова, к тому времени уже находившегося с деликатными поручениями в Италии, не было шансов не отправиться так далеко и надолго. А вместе с ним – и совсем ещё молодому Российскому флоту. Так рождалась Первая Архипелагская экспедиция.

В течение лета 1769 года было отправлено из Кронштадта две эскадры. Первую вёл 57-летний, хрупкого здоровья, адмирал Григорий Андреевич Спиридов. Корабли его, хотя и были моложе, ломалисьчинились постоянно. До Минорки дошло лишь десять из крупных. Здоровье команд было ещё худшим, чем у адми-
рала. Непривычные к качке, сугубо материковые русские мужики умирали десятками.
Отстоявшись на балеарском острове Менорка, в порте Маон, в феврале 1770 года эскадра под командованием Алексея Орлова выступила в сторону греческих владений Турции. Уже в марте перед артиллерией Ганнибала – сына арапа Петра Великого (и деда соответственно Александра Сергеевича Пушкина) склонился Наварин. Через 57 лет эта бухта станет местом славы линейного корабля «Азов» под командованием капитана I ранга Лазарева. Английские и французские источники почти никогда не говорят об участии русской эскадры в Наваринском сражении 1827 года. Они считают репутацию победителей и героев только своей. Мы тоже не будем вспоминать, что на борту русских кораблей было изрядно иностранцев – и матросов, и офицеров, а с суши брать крепость десанту помогали несколько сотен грековмайотов. Вторую эскадру вел британский капитан Эльфинстон, ставший на время русским контрадмиралом. Он успешно выполнил свою задачу и в мае привёл свои корабли в Колокинфскую бухту Мореи. Спиридов и Эльфинстон сразу поссорились. Настало время Алексею Орлову поднять флаг главнокомандующего над обеими эскадрами. 9 кораблей, 3 фрегата и 18 мелких судов. Корабли были тяжелы, валки, но хорошо снабжены и укомплектованы командой, вполне освоившейся за месяцы тяжкого плавания.

Турецкий флот был хотя и многочисленнее, но старее. Большинство офицерских должностей там занимали греки, разбегавшиеся с кораблей при первой возможности. Матросы, набранные частично из портового сброда, частично из покорённых западных славян, воевать хотели ещё меньше. Капитаны были турками – и на этом положительные их качества исчерпывались.
24 июня русская эскадра обнаружила турецкий флот в Хиосском проливе. 17 кораблей, 4 фрегата и 50 мелких судов. Задолго до появления камикадзе, турецкие флотоводцы докладывали о возможной своей тактике султану: «Флот Вашего Величества многочисленнее Русского флота. Чтобы истребить русские корабли, мы должны с ними сцепиться и взлететь на воздух. Большая часть Вашего флота останется и возвратится к Вам с победой». Русскому флоту пришлось воевать не числом. Двухчасовой бой заставил турок бежать и спасаться в тесной Чесменской гавани.
В ночь на 26 июня скучившийся турецкий флот был подожжён русскими брандерами и добит пушечным огнём. Одиннадцать из пятнадцати тысяч его моряков сгорели или утонули со своими кораблями.
Успех был полным. Заблокированному Константинополю грозил голод, ведь столица кормилась подвозом продуктов с моря. Восстала Сирия. Почти три десятка островов Архипелага попросились в российское подданство. Осенью подошла и третья эскадра. Спиридов, Орлов тем не менее считали, что сил для удержания Архипелага за Россией недостаточно. Россия далеко, а на греков они не рассчитывали «по причине свойственной им или, лучше сказать, врождённой уже склонности к рабству и совершенного в характере их легкомыслия».

Спиридов поняв, что деньги на построенное на бумаге «адмиралтейство» в Аузе уже разворованы, вообще предлагал продать Парос и Антипарос за «не один миллион червонных англичанам или французам». Потом была ещё и четвёртая эскадра из Кронштадта.

В 1772 году под Патрами был разбит турецкий флот, собранный из албанских и тунисских судов. Примечательно, что и там турки имели превосходство. У русских было 7 вымпелов, у неприятеля – 22.
Пришла и пятая эскадра под командованием героя Чесмы адмирала Крейга. На северо-востоке
Средиземноморья флот утвердился полным хозяином. И хотя на материке закрепиться никак не получалось, Порта была твёрдо уверена уже, что русские смогут оставаться в Архипелаге столько, сколько захотят. Европа этого не хотела. Флот сыграл роль дипломатического аргумента при подписании Кючукайнарджийского мира, но должен был вернуться – и вернулся на Балтику. Четыре с половиной тысячи россиян домой не возвратилось. Триумф Алексея Орлова был (БЫЛЪ) полным. Расстройство планов Парижа в отношении Константинополя обрадовало Лондон.  Русский флот отвлёк французов от идеи вмешаться в войну североамериканских колоний против Британии.


Борис Куприянов,
историк, яхтенный шкипер

Адмирал Ушаков – освободитель Корфу и Италии (Вторая Архипелагская экспедиция)

e690a8b3393eec431945624ceb6fbfe2.jpg

Весной 1798 года Европа была в ожидании новых завоеваний удачливого Бонапарта. Гадали только о месте высадки 36-тысячного десанта, подготовленного в Тулоне. Дезинформация об экспедиции на вечнозелёный и вечно готовый к бунту остров Ирландия попала на благодатную почву опасений британцев. Пока королевская эскадра перекрывала Гибралтар, французская армия благополучно пересекла Средиземное море и начала войну в Египте – вассальном владении турецкого султана.

Все это было бы далеко от интересов российских, если бы по дороге французские

транспорты не зашли пополнить запасы пресной воды на Мальту. Мальтийцы согласились лишь на то, чтобы одновременно набирал воду только один корабль. Кораблей было четыреста, а Наполеон посчитать, когда все «напьются», умел. И остров был оккупирован.

Павел I Голштейн-Готторпский мало чем так гордился в длинном своём титуле, как тем, что, ко всему прочему, он был великим магистром Мальтийского ордена. И был обидчив до капризности. И, подталкиваемая Британией, Россия выступила на защиту Оттоманской империи. Вообще-то, турки попросили «участия» уже когда русская эскадра пересекла большую часть Черного моря. Вел ее хорошо знакомый султану Селиму III Ушак-паша. Ни одного морского сражения не проиграл Ушаков, ну, а бил он, понятно, именно «капудан-пашей». Авторитет адмирала у турок был таков, что и сам Павел I не захотел следовать глубокой своей неприязни к адмиралу – выдвиженцу Потёмкина.

Россия в составе 6 линейных кораблей, 7 фрегатов и 3 посыльных судов, ведомая Ушаковым, впервые вошла в Дарданеллы Константинопольского пролива (так в те времена наши предки называли Босфор), а затем и в Дарданеллы Мраморного и Эгейского морей.

Султан Селим III выделил из своего флота под верховное командование русского вице-адмирала 4 линейных корабля, 10 фрегатов и 30 малых судов. Правительство Порты всерьёз опасалась, что завоеватель Италии после Египта повернёт своих французов на Константинополь. На стороне Турции, кроме России, выступила Австрия. Чуть позднее – и Англия.

Директива из Петербурга ограничивала действия эскадры районами Египта, Кандии (Кипра), Мореей и Венецианским заливом. Турецкий диван согласился с тем, что объединенная эскадра под начальством Ушакова будет действовать с целью освобождения от французов Ионических островов.

На основе этого и была поставлена задача Второй Архипелагской экспедиции.

110 французов гарнизона Цериго сдались сразу и были отпущены домой под обязательство не воевать против России и Турции, а также их союзников в течение одного года и одного дня. 500 защитников гарнизона Занте (Закинтоса) престали сопротивляться после нескольких залпов из корабельной артиллерии. На Кефалонии местные жители подняли восстание, отловили и сдали русским две сотни разбежавшихся по острову французских военных. На острове Святой Мавры пришлось повоевать. Но ультиматум, подписанный Ушаковым по прибытию лично, оказался тем самым предложением, от которого комендант крепости не сумел отказаться.

За шесть недель, которые находилась соединенная эскадра в водах Средиземного моря, она освободила почти все острова Ионического архипелага. Противник потерял убитыми и ранеными 140 человек, пленными – 1300 и более 200 орудий. Такого удачного начала мало кто ожидал, но впереди ещё оставался Корфу.Остров оборонялся гарнизоном, в распоряжении которого имелась многочисленная крепостная артиллерия старой и новой крепостей. Кроме того, у стен стояли 84-пушечный линейный корабль с экипажем, один фрегат, два бомбардирских и несколько других судов. В случае надобности французы могли также ввести в действие захваченный ими у англичан 60-пушечный корабль, который стоял в проливе между Корфу и островом Видо. На подступах к новой крепости имелись земляные валы, стены и рвы, заполненные водой. Сама же она состояла из трех самостоятельных систем укреплений, которые были соединены между собой подземными переходами с заложенными в них минами. 20 февраля 1799 года крепость Корфу была взята десантом. 8500 пленных и 636 орудий, 12 судов французского военного флота. Ключи крепости, флаги судов были отправлены Павлу I. Английский корабль – англичанам.

Фельдмаршал Суворов прислал Ушакову такое письмо: «Великий Петр наш жив. Что он по разбитии в 1714 году шведского флота при Аландских островах, произнес, а именно: природа произвела Россию только одну: она соперницы не имеет, то и теперь мы видим. Ура! Русскому флоту!.. Я теперь говорю самому себе: зачем не был я при Корфу, хотя мичманом!».

Второй этап Второй Архипелагской предусматривал освобождение русскими северной Италии для австрийцев и южной Италии – для англичан.
Австрийские генералы, по выражению Суворова, «всегда готовые быть битыми», сполна попользовались плодами русских побед. Доходило до смешного. При приближении российского флота и десанта французские гарнизоны разбегались часто без минимального сопротивления. Тут появлялись надменные австрияки и требовали передачи города им. Русские передавали и уходили. Возвращались французы, разбегались австрийцы. Последние мчались догонять русских, умоляя о помощи. Русские возвращались, французы разбегались, к австриякам возвращалась горделивая осанка, русские уходили...

Доходило и до грустного. Два месяца отряд Войновича (предка автора «Чонкина») осаждал крепость Анконы. Гарнизон уже голодал и готов был сдаться. Появляется австрийский генерал и принимает капитуляцию на почётных для осаждённых условиях. Русское командование и глазом не успело моргнуть, как французы сдали австрийцам крепость и организованно ушли. Жалобы, конечно, дошли до императорских дворов, и этого генерала даже отдали под суд, но этим всё и ограничилось.

В южной Италии русский десант освободил Бриндизи, Манфредонию и Неаполь. Только одно прибытие русской эскадры заставило командующего французским гарнизоном Рима начать переговоры о капитуляции. А высадка десанта – и капитулировать. Условия капитуляции не устроили австрийского генерала Фрелиха (будущего «героя» Анконы). Моментально французы разбили его отряд, и условия Фрелиху стали нравиться. Русская армия победоносно вошла в Вечный Город. Много еще планов было у англичан в отношении русского флота. Но неожиданно Павел I понял, что Мальта – это та самая морковка, которая висит перед носом осла, но никогда ему не достаётся. А бесцеремонность австрийцев переходила все границы, ведь они уверовали в невозвращение из Египта внушавшего им животный ужас Наполеона.

Ушакову было предписано вернуться в Черное море. Республика Семи Островов осталась жить самостоятельно, но с русскими гарнизонами. Наполеон, проскочивший в густом тумане мимо английских сторожевиков, вернулся из Египта и разбил австрийскую армию в пух и прах.

Борис Куприянов,
историк, яхтенный шкипер

«Они сошлись. Волна и камень...»

8e80de0ed25e305a76c5970694fc6e43.jpg
Здесь хочется быть художником, а не писателем,
я бы нарисовал много, если бы умел.
(А. Блок)

Города-знаки, то есть те, метафизическую ауру которых одинаково ощущают испанцы, англичане, да, хоть бы и «негры преклонных годов» разбросаны по свету неравномерно. Большинство из них угнездилось на берегах Средиземноморья. Нет, конечно, Рио-де-Жанейро, Киото или Лхасу, никто не отменял, но Афины, Рим, Константинополь, Флоренция, Иерусалим, Венеция, Барселона… Эти города формируют вокруг себя культурный климат, особенно благоприятный художникам, композиторам и поэтам. Для каждой нации выбор города-символа определяет специфика менталитета. Для русских, особенно для литераторов, выбор был за венецианой.
Блистательная Синьора (Serenissima) неповторима в своём очаровании. Громады дворцов, церквей стоят, легки и чудесны, как стройный сон молодого бога. (И. Тургенев).
Я был разбужен спозаранку/ Щелчком оконного стекла.
Размокшей каменной баранкой/ В воде Венеция плыла. (Б. Пастернак)

Тяжелы твои, Венеция, уборы,/ В кипарисных рамах зеркала.
Воздух твои граненый. В спальне тают горы/ Голубого дряхлого стекла...
Только в пальцах роза или склянка,/ -Адриатика зеленая, прости! -
Что же ты молчишь, скажи, венецианка,/ Как от этой смерти праздничной уйти?
Черный Веспер в зеркале мерцает./ Все проходит. Истина темна.
Человек родится. Жемчуг умирает./ И Сусанна старцев ждать должна. (О. Мандельштам)

Кругом волшебные картины/ И баснословный мир чудес:
Из лона зеркальной пучины,/Под синей крышею небес,
Встают изящные громады,/ Искусства смелые труды;
И поражает мысль, и взгляды/ Сей мир, возникший из воды. (П. Вяземский)

Она уникальна, она другая. Для русских писателей это становилось сильнейшей тягой к ней,  к грезе,  к мечте, к земному раю.
Как на древнем выцветшем холсте,
Стынет небо тускло-голубое.
Но не тесно в этой тесноте
И не душно в сырости и зное. (А. Ахматова)

Очнусь ли я в другой отчизне,/ Не в этой сумрачной стране?
И памятью об этой жизни/ Вздохну ль когда-нибудь во сне?

И неужель в грядущем веке/ Младенцу мне - велит судьба
Впервые дрогнувшие веки/ Открыть у львиного столба? (А. Блок)

Где-то в начале шестидесятых, когда принцип романтической недосказанности, воплощенной в поясе и подвязках, стал потихоньку сдавать позиции, все больше и больше обрекая нас на ограниченность колготок с их однозначным или, когда иностранцы, привлеченные недорогим, но весьма сильным ароматом рабства, начали прибывать в Россию крупными партиями и когда мой приятель с чуть презрительной улыбкой на губах заметил, что географию, вероятно, может скомпрометировать только история, девушка, за которой я тогда ухаживал, подарила мне на день рождения книжку-гармошку из открыток с видами Венеции…И чем больше я их читал, тем очевидней становилось, что они были именно тем, что слово "Запад" для меня значило: идеальный город у зимнего моря, колонны, аркады, узкие переулки, холодные мраморные лестницы, шелушащаяся штукатурка, обнажающая кирпично-красную плоть, замазка, херувимы с закатившимися запыленными зрачками, цивилизация, приготовившаяся к наступлению холодных времен. (И.Бродский).
Но большую притягательность порождала открыто явленная женская природа Венеции.
В русской ментальной культуре Венеция в какой-то мере выполняет ту роль, которую могла бы выполнять Москва, но женское начало в городе на воде выражено неизмеримо сильнее, чем в любом городе на земле.
Венеция прелесть, но солнце ей нужно,/ Но нужен венец ей алмазов и злата,
Чтоб все, что в ней мило, чтоб все, что так южно,/ Горело во блеске без туч и заката.

Но звезды и месяц волшебнице нужны, / Чтоб в сумраке светлом, чтоб ночью прозрачной
Серебряный пояс, нашейник жемчужный/ Сияли убранством красы новобрачной.

А в будничном платье под серым туманом,/ Под плачущим небом, в тоске дожденосной,
Не действует прелесть своим талисманом,/ И смотрит царица старухой несносной. (П. Вяземский)

Для русского сознания ось Петербург - Венеция создает определенную устойчивость и сбалансированность начал. Рождение Петербурга фактически и мистически связано с волевыми мужскими проявлениями, что подхватывает, утверждает и развивает затем русская литература. Сюжет рождения Венеции из вод и само пребывание ее в водах, как естественной среде, ясно указывают на преобладание в ней женского.
Так выходят из вод, ошеломляя гладью/ кожи бугристый берег, с цветком в руке,
забывая про платье, предоставляя платью/ всплескивать вдалеке. (И. Бродский)

В этом контексте объяснимо, почему море, живущее с Венецией в любовной близости, враждует с Петербургом. Я смотрю вниз на давно знакомые гондолы, которые плывут с женственною грацией, плавно и величаво, как будто живут и чувствуют всю роскошь этой оригинальной, обаятельной культуры. Пахнет морем. Где-то играют на струнах и поют в два голоса. Как хорошо! Как не похоже на ту петербургскую ночь, когда шел мокрый снег и так грубо бил по лицу. (А.Чехов). А может ли мужчина сравниться в желании и умении навести уют с женщиной? А когда дама прихорашивается? Сто очков форы можно давать. Люди, чувствовавшие себя дома в Palazzo Ducale, должны были иметь своеобразный закал. Они не останавливались ни перед чем. Земли нет, деревьев нет - что за беда, давайте еще больше разных каменьев, больше орнаментов, золота, мозаики, ваяния, картин, фресков. Тут остался пустой угол - худого бога морей с длинной мокрой бородой в угол! Тут порожний уступ - еще льва с крыльями и с евангельем св. Марка! Там голо, пусто - ковер из мрамора и мозаики туда! Кружева из порфира туда! Победа ли над турками или Генуей, папа ли ищет дружбы города - еще мрамору, целую стену покрыть иссеченной занавесью и, главное, еще картин. (А. Герцен).

Александр Блок, ни разу не отмеченный в цитатах лидеров Болотной, тем не менее, заметил однажды, что Венеция еще не Италия, в сущности, а относится к Италии как Петербург к России, - то есть, кажется, никак не относится. Этим многое объясняет странные чувства, которые рождает Венеция у поэтесс.
И с лаской весло гондольера,/ Касаяся мерно струи,
Глухим повтореньем размера/ Баюкает думы мои...

...Другие мелькнули картины,/ Суровее, мыслям милей:
Убогие избы, овины/ И гладь бесконечных полей.

И с грани земли православной/ Громада столицы другой
Кичливо блестит над державной/ В гранит заключенной рекой.

Каролина Павлова написала это в 1858 г., «столица другая», как раз, он, Петра творенье. Дама была немолода, уже успела посадить в долговую тюрьму мужа-игрока, но надо вспомнить Блока. Когда мужчина пишет стихи, он смотрит на Бога, а когда их сочиняет женщина, она смотрит на мужчину. В данном случае, в Венеции - на Петербург.
Интересно сравнение двух впечатлений, записанных молодоженами после свадебного путешествия, чуть ни в один день, и чуть ни за одним столом.

Золотая голубятня у воды,
Ласковой и млеюще-зеленой;
Заметает ветерок соленый
Черных лодок узкие следы.
Сколько нежных, странных лиц в толпе.
В каждой лавке яркие игрушки:
С книгой лев на вышитой подушке,
С книгой лев на мраморном столбе.
Может быть, это лишь шутка
Скал и воды колдовство,
Марево? Путнику жутко,
Вдруг? Никого, ничего?
Крикнул. Его не слыхали,
Он, оборвавшись, упал
В зыбкие, бледные дали
Венецианских Зеркал.

Не правда ли, сразу видно, где мужчина и где женщина? Где Ахматова, а где Гумилёв? В ахматовской "Венеции" есть как будто все для создания культурологической иллюзии. Она написана наблюдательным поэтом, который заметил не одну типичную для этого города подробность: тут и узкие следы гондол, и млеюще-зеленая вода каналов, и соленый ветерок, и странные лица в толпе, и игрушки в каждой лавке, и всюду изображенный герб Венеции, и сырой воздух, но Венеция, тем не менее, не возникает. (С. Поляков). Всё просто, молодая женщина, вообще, редко когда может простить красоту женщине уже далеко не юной. А Ахматова, ко всему, слыла сердцеедкой и ревнивицей.

Может, оно и не к месту, но другой наш гений, не привечавший дам был честнее. Венеция такой город, что, если бы пришлось здесь прожить неделю, то на пятый день я бы удавился от отчаяния. Все сосредоточено на площади Св. Марка. Затем куда ни пойдешь, пропадешь в лабиринте вонючих коридоров, никуда не приводящих; и, пока не сядешь где-нибудь в гондолу и не велишь себя везти, не поймешь, где находишься. Ну не вдохновляли его женщины, хотя Четвёртая симфония, посвященная Надежде фон Мекк, рождалась здесь, в гостинице «Londra». Наверное, потому, что слова «спонсор» и «меценат», не знаю, как в других языках, а в русском – только мужского рода.

Дамы – требовательнее. Небо каждый день было одно и то же - ярко-синего цвета. Ни облачка, ни туманностей. Я мечтала о прохладе, о сереньких днях, о блестевшем перламутром Петербурге. Представляла себе Венецию на фоне нашей северной природы, когда все овеяно ласковой, нежной дымкой, контуры смягчены и не режут глаза. И вот я изобразила Венецию не такой, какой она была в те дни, а такой, какой мне хотелось ее видеть - серебристо-серой. И, должно быть, сделала я это довольно убедительно, потому что год спустя Бенуа мне писал из Венеции, как он завидует мне - я видела перламутровую Венецию, а ему приходилось принимать ее яркой, освещенной беспощадным солнцем. Он поверил моим изображениям Венеции. (А.Остроумова-Лебедева).
Сравните вот, что увидел мужчина...
Как осенью листья с картин Тициана/ Цветы облетают... Последнюю дань я
Несу облетевшим страницам романа,/ В каналах следя отраженные зданья...

Венеции скорбной узорные зданья/ Горят перламутром в отливах тумана.
На всем бесконечная грусть увяданья/ Осенних и медных тонов Тициана.
(М.Волошин)

Как же и где получить русскому крейсерскому туристу то волшебное, для вдохновения? Даю адреса. Венеция, которая стоит даже не на краю моря, а как бы в самом море... приобретает… исключительный статус в поэтической географии…, статус места вне времени и вне пространства. (Л. Лосев). Иосиф Бродский, много времени проводивший здесь, советовал своему другу Петру Вайлю три места для обязательного посещения. Во-первых, это траттория Alla Rivetta (Castello 4624, 4625 Campo San Provollo). Для поиска удачной рифмы помогают Sarde in saor – сардины в кисло-сладком маринаде. Сам же наш Нобелевский лауреат любил здесь перекусить бутербродиками с паштетом – Chiketti.
Во-вторых, остерия Al Mascaron (Castello 5225, Calle longa Santa Maria Formosa). Мозгу для напряженной работы с образом нужен фосфор. В рыбе его будет как раз. Молюски и всякие морские гады. Важно, что меню здесь короткое, значит и рыба свежая. А ещё здесь много моделей парусников и картин с рыбаками и лодками.

В-третьих, один из самых старых ресторан Венеции Antica Locanda Montin (Dorsoduro 1147, Fondamenta di Borgo, Rio delle Eremite). В этом ресторане бывали Эрнест Хемингуэй, Амадео Модильяни, Лукино Висконти, Габриэле д′Аннуцио. Былая слава заведения осталась в 50-х, но Бродский друзьям плохого не посоветует же?
К Риальто подплывая,/ Вдохни свободно запах рыбы, масла/ Прогорклого и овощей лежалых...
Потом зайди в лавчонку bangolotto,/ Поставь на семь, четырнадцать и сорок,
Пройдись по Мерчерии, пообедай/ С бутылкою Вальполичелло... (В. Ходасевич)

Конечно и не хлебом единым связана Венеция с именем самого знаменитого русского поэта современности. Вот это – Piazza San Marco:
Шпили, колонны, резьба, лепнина/ арок, мостов и дворцов; взгляни на-/ верх: увидишь улыбку льва/ на охваченной ветром, как платьем,/ башне, несокрушимой, как злак вне пашни,/ с поясом времени вместо рва. (И. Бродский)
Тут же рядышком и Caffe Florian (San Marco 56-59) с плюшевыми диванчиками и окнами, в которые на площадь смотрели Байрон и Гете, Верди и Казанова, а ещё и Пруст, и Диккенс, и Руссо.

Площадь пустынна, набережные безлюдны./ Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:/ дева в шальварах наигрывает на лютне/ такому же Мустафе./ О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза/ изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,/ луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,/ писавших, что – от любви. (И. Бродский)

Неподалёку Palazzo Gritti (San Marco 2467; Campo Santa Maria del Giglio) – отель,  в котором останавливаются монархи. Я мечтал тратить дни в пустой конторе какого-нибудь здещнего поверенного или аптекаря…клиентов было бы мало; наконец, хозяин запирал бы помещение и мы отправлялись бы в Gritti   иди Danieli , где я заказывал бы выпивку…Я…никогда не задерживался здесь настолько, чтобы с этими фантазиями расстаться окончательно. (И. Бродский)

И коль Вы уже попали на канал Гранде, не пропустите Harry′s Bar (San Marco 1323, Calle Vallaresco). Листики сырой говядины с пармезаном, оливковым маслом, лимоном и белым соусом получили имя «Карпаччо» здесь. Уже в XXI в. бар получил статус национального достояния. Может быть из-за того, что здесь любили посидеть Сомерсет Моэм, Чарли Чаплин, Мария Каллас. Лично мне больше нравится версия, что звание дали в заслугу безвестным барменам, которые создали за этой стойкой великие коктейли с просекко  - «Беллини», «Россини», «Тинторетто» и «Каналетто».

Далеко не дурак выпить, Бродский прикончил в Баре Гарри не один коктейльчик. А кофе предпочитал потягивать рядом с  Palazzo Ducale, по-русски говоря, Дворцом дожей, где под колоннадой… коренастые ребята в шубах наяривают Eine kleine Nachtmusik », специально для тебя, усевшегося на белом стуле и щурящегося на сумасшедшие гамбиты голубей на шахматной доске огромного самро. Эспрессо на дне твоей чашки – единственная… черная точка на мили вокруг. (И. Бродский)

Также на канале Гранде, только в противоположном углу района Сан Марко стоит великолепный Palazzo Mocenigo (San Marco 3328, Canale Grande). Судьбы еретика Джордано Бруно, мятежника лорда Байрона и диссидента Бродского странным образом сплелись в нем. В 16 в. хозяин дворца Мочениго написал донос на своего учителя Бруно, что последний говорил, что Дева Мария не могла родить; монахи позорят мир; что все они — ослы; что у нас нет доказательств, имеет ли наша вера заслуги перед Богом. И Джордано сожгли в Риме на Площади Цветов. В 19 в. «Мазепу» и несколько песен из «Дон-Жуана» написал, снимавший тут номер, Байрон. А в конце 20 в., в апартаментах, где жил когда-то англичанин,  собрались после похорон Бродского его друзья. Это был замечательный вечер, поскольку боль потери уже успела приглушиться, и все просто общались, выпивали, вели себя так, словно он вышел в соседнюю комнату. (П. Вайль).

Много ещё мест венецианы Иосифа Бродского. Прекрасных или меланхоличных, романтичных или забавных. Но одно место, одно из самых будничных и лапидарных посетить необходимо, кровь из носу. Это Stazione Santa Lucia, железнодорожный вокзал Венеции, её связь с terraferma, твёрдой землёй. Много лун тому назад доллар равнялся 870 лирам, и мне было 32 года. Планета тоже весила на два миллиарда душ меньше, и бар той stazione , куда я прибыл холодной декабрьской ночью, был пуст… меня охватило чувство абсолютного счастья: в ноздри ударил его всегдашний – для меня – синоним: запах мерзнущих водорослей. Для одних это свежескошенная трава или сено; для других – рождественская хвоя с мандаринами. Для меня – мерзлые водоросли…. В конце концов, запах есть нарушение кислородного баланса, вторжение в него иных элементовя почувствовал, что шагнул в собственный портрет, выполненный из холодного воздуха. Весь задник был в темных силуэтах куполов и кровель; мост нависал над черным изгибом водной массы, оба конца которой обрезала бесконечность. Ночью в незнакомых краях бесконечность начинается с последнего фонаря, и здесь он был в двадцати метрах. Было очень тихо. Время от времени тускло освещенные моторки проползали в ту или другую сторону, дробя винтами отражение огромного неонового Cinzano, пытавшегося снова расположиться на черной клеенке воды. Тишина возвращалась гораздо раньше, чем ему это удавалось… Стоило лишь оглянуться, чтобы увидать stazione во всем ее прямоугольном блеске неона и изысканности, чтобы увидать печатные буквы: VENEZIA. Но я не оглядывался.

Это была первая встреча Бродского с Венецией. Знакомство, перешедшее в привязанность на всю оставшуюся жизнь. Чем чёрт не шутит, может и нам тут, вот прямо тут, у вокзала так повезёт? А, если, ожидания не оправдаются, так мы не первые.  У Блока готов рецепт:
И в новой жизни, непохожий,/ Забуду прежнюю мечту,
И буду так же помнить дожей,/ Как нынче помню Калиту.



Борис Куприянов

Афон. Статья Бориса Куприянова

У афонских монахов есть предание. Однажды в хижину молодого послушника постучался незнакомый инок. Когда они приступили к ночной молитве, гость по-иному запел древнее величание Приснодевы.  Молодой послушник попросил гостя записать новое начало. Бумаги и чернил не оказалось. Тогда гость записал его пальцем на твердом камне, как на глине. И тут послушник опознал в госте архангела Гавриила. Собравшийся Собор старцев решил петь эту ангельскую песнь во всех православных храмах.

Примерно с середины первого века от Рождества Христова в средиземноморском бассейне стали происходить некоторые навигационные события. Самым удивительным, с точки зрения современных гидрологов и метеорологов, был маршрут лодки с останками святого апостола Иакова. Путешествие до Галисии заняло почти 770 лет и, по понятным причинам, никакой команды на судне остаться уже не могло. Тем не менее, без руля и парусов, против преобладающих ветров и течений, не встретив на своём пути ни мелей, ни штормов, ни пиратов, лодка с ковчегом пересекла поперёк всё Средиземное море, миновала Гибралтар, повернула на север Атлантического океана и вошла в устье реки Улье.  Две с половиной тысячи морских миль…

Мученическая смерть Иакова в Иерусалиме и гонения на последователей Христа побудили оставшихся из Двенадцати  посчитать за лучшее исполнить завет Учителя и отправиться с проповедью Евангелия в языческие края. К ним, собравшимся в Сионской горнице, обратилась  и Богородица, желавшая принять участие в апостольских трудах. По жребию, Ей достались земли Иверии (Восточная Грузия). После сошествия на апостолов благодати Святого Духа в виде огня, когда Богородица была уже готова отправиться на север, случилось явление  архангела Гавриила с Божьей вестью. «Останься и не беспокойся о жребии. Твоя страна просветится впоследствии. Тебя же в другую землю Сам Бог приведёт».

 «Другую землю» Богоматерь встретила уже скоро, когда  решила посетить со святым апостолом Иоанном Богословом  святого Лазаря. Это и послужило причиной ещё одного чудесного морского путешествия. До Кипра, где пребывал в сане епископа святой Лазарь, было не более ста миль. По скоростным качествам судов того времени – сутки пути. Налетевшая буря исполнила другой промысел. Сколько времени носило корабль неизвестно. Большие и Малые Киклады, Спорады на любой вкус – и Южные, и Северные, и Восточные. Больше семисот миль только по генеральному курсу, с почти сотней разбросанных островов и островков, неласковыми скалами материка... В прошлой Архипелагской нам подарили незабываемое посещение на остров Сими монастыря Панормитис. Полученные из рук монахов иконы со святым Михаилом, уверен, нашли место в каждом доме. Помните огромную коллекцию небольших лодочек-парусников-баркасиков, которые много лет подряд находят дорогу к монастырю со всех берегов Греции? Что же удивительного в том, что корабль Богородицы прибило к Афонской горе?

Люди, конечно, жили на Афоне задолго до этого события. На месте нынешних монастырей стояли города, а административный центр Афона - Карея носил имя Пентаполия (Пятиградие). По преданию, здесь три дня гостил Александр Македонский и даже хотел преобразовать Святую Гору в гигантскую статую сидящего Зевса (или самого Александра?). Из этой затеи ничего не вышло, но языческих храмов и капищ на полуострове хватало. И вот, как только Пресвятая Богородица ступила на берег, все эти истуканы обрушились. По другой версии, каменные идолы сами призвали людей встречать «Марию, великого Бога Иисуса Матерь.  Изумленные жители, узнав, что к ним – сама Мать Иисуса, «поклонились Богу, от Неё рожденному и, уверовав, крестились». Потом был визит Богоматери к месту, где через несколько столетий встал монастырь Ватопед, подъём на Афонскую гору, благословение крестившихся и, наконец, посещение святого Лазаря. На берегу, там, где причалил апостольский корабль, ныне стоит Иверский монастырь, а на месте, куда Она ступила первым шагом, воздвигнут крест.

Ватопед, Иверон и крест – современная реальность.  Всё остальное – легендарное предание, появившееся в 16 веке. Как ни странно, этот «современный» взгляд вышел из самой Русской Православной Церкви. «Всякий здравомыслящий христианин, прочитав это сказание, поймёт, что оно написано под влиянием воображения, которому всё возможно: возможно и ветры на море направить куда угодно, и каменных идолов заставить обзывать Аполлона суетным и клич кликать людям, и Богоматерь послать на Афон из Иерусалима». А ведь это написал не какой-нибудь, «профессор Фоменко» (не к ночи, будь, помянут!). Это епископ Чигиринский, викарий Киевской митрополии Порфирий (Константин Александрович Успенский). Заслуженно знаменитый историк церкви и востоковед. Воля ваша - выбирать авторитетов. Сам архиерей в одном месте писал так: «Мне столь приятно говорить умам правду, сколько горько вводить в заблуждение людей. Притом, чем досточтимее Афон христианский, тем правдивее должно быть сказание о нём». А в другом, вот так: «Не отвергаю этих преданий, потому что они, без легендарных прикрас, могут подтвердиться открытиями христианских памятников и потому что за них ручается преемство жителей Афона».

Лично мне ближе верить прикрасам, легендарные они или нет. Один только вопрос мучает. Удел Богородицы, да? А женщинам, туда нельзя, нет? Мне понятно, почему правило аватона («нет прохода», по-гречески) останавливает проникновение иноверцев и раскольников. Догадываюсь, почему во многих мужских монастырях запрещено находиться не только женщинам, но нельзя и безбородым юношам, и мальчикам, и скопцам, «отрешенных от принадлежности к мужскому полу и приобретших женоподобные свойства».  Но вот Удел-то Богородицы, а женщинам – аватон. Совсем обидно, что  запретный список  дополнен ещё, вы не поверите,… животными-самками!!!  И длинноволосым мужчинам не рекомендуется. Но они в списке с шортами и короткими рукавами.

Происхождение аватона женщинам связывают с Галлой Плацидией. Дочерью, сестрой и матерью римских императоров.  После смерти очередного  мужа, знаки «небратского» внимания со стороны сводного брата - императора Гонория стали особенно невыносимыми. Попытка защититься в дворцовых интригах закончилась высылкой в Константинополь. По дороге туда она и решила посетить монастырь Ватопед, восстановленный отцом – императором Феодосием. Как только Плацидия подошла к храму Благовещения, от иконы Богоматери раздался голос, запретивший ей входить и повелевавший покинуть Афон. Икону позже назовут «Предвозвестительницей», но в логике этого события, мне кажется, истина на стороне епископа Порфирия. «Бог внушает  Плакиде войти в церковь не там, где вошли в неё монахи, а какой-то голос вопиет ей: «Стой, не то будет тебе плохо». Чей же это голос? Какой невидимка осмелился кричать так, несмотря на Бога, наставника Плакиды?» Опять, воля ваша решать, где истина. В «Житии преподобного Петра» говорится, что поскольку Христос даровал Афон Своей Матери, другим женщинам нет места на нем.  Добавлю фактов бесспорных. Аватон был уже в уставе преподобного Афанасия Афонского (умер примерно в 1000 году). А примерно через сто лет на Афон пришли жить несколько сот семей валашских пастухов. С женщинами. Смятение монахов было так велико, что старцам пришлось обратиться к византийскому императору Алексею Комнину и патриарху Николаю Грамматику. Валахов выгнали, запрет женщинам быть на Афоне утвердился. Палеологи ещё через триста лет закрепили его, а потом даже османский управляющий – каймакам, из уважения, держал свой гарем за пределами Святогорья.

История, как известно, повторяется дважды. Трагедия сменяется фарсом. С тех давних пор прошло почти десять веков, валахов осталось на Балканах не более сорока тысяч. Но этот народ, ведущий свою этническую историю от грозных даков, дал, в свою очередь, гены другим этноязыковым группам южной Европы. В частности, румынам и молдаванам. И вот, совсем недавно монахи снова обратились за помощью к властям. Четыре молодых и красивых женщины разгуливали по острову, изумляя и смущая братию. Полиция быстро выяснила, что эти женщины заплатили контрабандистам несколько тысяч долларов за нелегальный переезд из Турции в Грецию. Я не уверен, что перевозчики знали историю с изгнанием валашских пастушек и так «тонко» пошутили. По показаниям женщин, «живой товар» переправляли бывшие наши соотечественники – украинцы, которые, скорее всего, заблудились. И дамы, как вы догадались, были тоже из «наших». Молдаванками.

И история святынь повторяет себя. В девятом веке иконоборцы по всей Византии отыскивали спрятанные христианами иконы и сжигали. Недалеко от Никеи жила богатая и благочестивая вдова, которая хранила чудотворную икону Божией Матери. Когда прятать стало невозможным, женщина вместе с сыном отнесла большой и тяжёлый образ к морю и опустила в воду. Икона встала на воду и понеслась по волнам! Позже сын пришёл на Афон, стал монахом Иверона и рассказал о чудесном видении. Много лет спустя после его смерти, в 999 году монахи Иверского монастыря увидели на море столп света до неба. Через несколько ночей они решились подойти к этому месту на лодке и увидели, что свет исходит от иконы Богоматери.  Только праведному аскету - старцу Гавриилу позволила взять себя в руки она и трижды исчезала из соборной церкви, для того, чтобы её находили неизменно висящей над монастырскими воротами. Там, у ворот, в небольшом храме её и оставили. Как тут не захочется верить – икона нашла место швартовки корабля  Богоматери сама? Да и без Женщины, не проходит на Афоне ни дня. Потому что над Святой горой даже в самую ясную погоду висит облачко. Монахи уверены, что это зримое присутствие и покровительство Божьей Матери своему Уделу.

Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего.
Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем.
…А ветры и течения решают в море не всё...