Александр Яременко
Здорово видеть, как люди меняются после Архипелагских экспедиций. Задумываются о нашем общем прошлом, нашей истории, наших предках.
Александр Яременко
Вступить в клуб
Константин Черечеча
Клуб — это площадка возможностей. Здесь можно придумать новый маршрут плавания, новые события, и тут же с друзьями все это сделать.
Константин Черечеча
Вступить в клуб
Александра Ефремова
Мы очень  любим море и активный отдых. В море мы находим новых друзей и открываем новые для себя страницы истории. А так же берега, города и страны.
Александра Ефремова
Вступить в клуб
Елена Морозова
Клуб — это возможность организовать, судить  и участвовать в гонках, как настоящих, спортивных, так и дружеских, любительских.
Елена Морозова
Вступить в клуб
Андрей Шарков
Думаю, нас здесь объединяет любовь к парусу. Даже не столько гонкам под парусом, а к путешествиям под парусом. К Путешествию с большой буквы.
Андрей Шарков
Вступить в клуб
Анна Токарева
Все мы разные. Одним важно воздать дань памяти предкам, другим — вновь ощутить «ветер на кончиках пальцев», товарищей рядом, просто отдохнуть.
Анна Токарева
Вступить в клуб
Игорь Ивченко
Клуб — это взаимопомощь. Не важно, где ты находишься — в море или на суше. Всегда есть, кому позвонить, и ты уверен, что тебе помогут.
Игорь Ивченко
Вступить в клуб
Юрий Подольный
Клуб дает возможность настоящей морской практики. Семинары, обучающие программы, тренировки. Здесь быстрее становятся настоящими капитанами.
Юрий Подольный
Вступить в клуб

Борис Куприянов - Сообщения с тегом "Венеция"

В этом разделе мы предлагаем вашему вниманию интересные факты из истории флота.

  • Архив

    «   Июль 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5 6 7
    8 9 10 11 12 13 14
    15 16 17 18 19 20 21
    22 23 24 25 26 27 28
    29 30 31        

«Они сошлись. Волна и камень...»

8e80de0ed25e305a76c5970694fc6e43.jpg
Здесь хочется быть художником, а не писателем,
я бы нарисовал много, если бы умел.
(А. Блок)

Города-знаки, то есть те, метафизическую ауру которых одинаково ощущают испанцы, англичане, да, хоть бы и «негры преклонных годов» разбросаны по свету неравномерно. Большинство из них угнездилось на берегах Средиземноморья. Нет, конечно, Рио-де-Жанейро, Киото или Лхасу, никто не отменял, но Афины, Рим, Константинополь, Флоренция, Иерусалим, Венеция, Барселона… Эти города формируют вокруг себя культурный климат, особенно благоприятный художникам, композиторам и поэтам. Для каждой нации выбор города-символа определяет специфика менталитета. Для русских, особенно для литераторов, выбор был за венецианой.
Блистательная Синьора (Serenissima) неповторима в своём очаровании. Громады дворцов, церквей стоят, легки и чудесны, как стройный сон молодого бога. (И. Тургенев).
Я был разбужен спозаранку/ Щелчком оконного стекла.
Размокшей каменной баранкой/ В воде Венеция плыла. (Б. Пастернак)

Тяжелы твои, Венеция, уборы,/ В кипарисных рамах зеркала.
Воздух твои граненый. В спальне тают горы/ Голубого дряхлого стекла...
Только в пальцах роза или склянка,/ -Адриатика зеленая, прости! -
Что же ты молчишь, скажи, венецианка,/ Как от этой смерти праздничной уйти?
Черный Веспер в зеркале мерцает./ Все проходит. Истина темна.
Человек родится. Жемчуг умирает./ И Сусанна старцев ждать должна. (О. Мандельштам)

Кругом волшебные картины/ И баснословный мир чудес:
Из лона зеркальной пучины,/Под синей крышею небес,
Встают изящные громады,/ Искусства смелые труды;
И поражает мысль, и взгляды/ Сей мир, возникший из воды. (П. Вяземский)

Она уникальна, она другая. Для русских писателей это становилось сильнейшей тягой к ней,  к грезе,  к мечте, к земному раю.
Как на древнем выцветшем холсте,
Стынет небо тускло-голубое.
Но не тесно в этой тесноте
И не душно в сырости и зное. (А. Ахматова)

Очнусь ли я в другой отчизне,/ Не в этой сумрачной стране?
И памятью об этой жизни/ Вздохну ль когда-нибудь во сне?

И неужель в грядущем веке/ Младенцу мне - велит судьба
Впервые дрогнувшие веки/ Открыть у львиного столба? (А. Блок)

Где-то в начале шестидесятых, когда принцип романтической недосказанности, воплощенной в поясе и подвязках, стал потихоньку сдавать позиции, все больше и больше обрекая нас на ограниченность колготок с их однозначным или, когда иностранцы, привлеченные недорогим, но весьма сильным ароматом рабства, начали прибывать в Россию крупными партиями и когда мой приятель с чуть презрительной улыбкой на губах заметил, что географию, вероятно, может скомпрометировать только история, девушка, за которой я тогда ухаживал, подарила мне на день рождения книжку-гармошку из открыток с видами Венеции…И чем больше я их читал, тем очевидней становилось, что они были именно тем, что слово "Запад" для меня значило: идеальный город у зимнего моря, колонны, аркады, узкие переулки, холодные мраморные лестницы, шелушащаяся штукатурка, обнажающая кирпично-красную плоть, замазка, херувимы с закатившимися запыленными зрачками, цивилизация, приготовившаяся к наступлению холодных времен. (И.Бродский).
Но большую притягательность порождала открыто явленная женская природа Венеции.
В русской ментальной культуре Венеция в какой-то мере выполняет ту роль, которую могла бы выполнять Москва, но женское начало в городе на воде выражено неизмеримо сильнее, чем в любом городе на земле.
Венеция прелесть, но солнце ей нужно,/ Но нужен венец ей алмазов и злата,
Чтоб все, что в ней мило, чтоб все, что так южно,/ Горело во блеске без туч и заката.

Но звезды и месяц волшебнице нужны, / Чтоб в сумраке светлом, чтоб ночью прозрачной
Серебряный пояс, нашейник жемчужный/ Сияли убранством красы новобрачной.

А в будничном платье под серым туманом,/ Под плачущим небом, в тоске дожденосной,
Не действует прелесть своим талисманом,/ И смотрит царица старухой несносной. (П. Вяземский)

Для русского сознания ось Петербург - Венеция создает определенную устойчивость и сбалансированность начал. Рождение Петербурга фактически и мистически связано с волевыми мужскими проявлениями, что подхватывает, утверждает и развивает затем русская литература. Сюжет рождения Венеции из вод и само пребывание ее в водах, как естественной среде, ясно указывают на преобладание в ней женского.
Так выходят из вод, ошеломляя гладью/ кожи бугристый берег, с цветком в руке,
забывая про платье, предоставляя платью/ всплескивать вдалеке. (И. Бродский)

В этом контексте объяснимо, почему море, живущее с Венецией в любовной близости, враждует с Петербургом. Я смотрю вниз на давно знакомые гондолы, которые плывут с женственною грацией, плавно и величаво, как будто живут и чувствуют всю роскошь этой оригинальной, обаятельной культуры. Пахнет морем. Где-то играют на струнах и поют в два голоса. Как хорошо! Как не похоже на ту петербургскую ночь, когда шел мокрый снег и так грубо бил по лицу. (А.Чехов). А может ли мужчина сравниться в желании и умении навести уют с женщиной? А когда дама прихорашивается? Сто очков форы можно давать. Люди, чувствовавшие себя дома в Palazzo Ducale, должны были иметь своеобразный закал. Они не останавливались ни перед чем. Земли нет, деревьев нет - что за беда, давайте еще больше разных каменьев, больше орнаментов, золота, мозаики, ваяния, картин, фресков. Тут остался пустой угол - худого бога морей с длинной мокрой бородой в угол! Тут порожний уступ - еще льва с крыльями и с евангельем св. Марка! Там голо, пусто - ковер из мрамора и мозаики туда! Кружева из порфира туда! Победа ли над турками или Генуей, папа ли ищет дружбы города - еще мрамору, целую стену покрыть иссеченной занавесью и, главное, еще картин. (А. Герцен).

Александр Блок, ни разу не отмеченный в цитатах лидеров Болотной, тем не менее, заметил однажды, что Венеция еще не Италия, в сущности, а относится к Италии как Петербург к России, - то есть, кажется, никак не относится. Этим многое объясняет странные чувства, которые рождает Венеция у поэтесс.
И с лаской весло гондольера,/ Касаяся мерно струи,
Глухим повтореньем размера/ Баюкает думы мои...

...Другие мелькнули картины,/ Суровее, мыслям милей:
Убогие избы, овины/ И гладь бесконечных полей.

И с грани земли православной/ Громада столицы другой
Кичливо блестит над державной/ В гранит заключенной рекой.

Каролина Павлова написала это в 1858 г., «столица другая», как раз, он, Петра творенье. Дама была немолода, уже успела посадить в долговую тюрьму мужа-игрока, но надо вспомнить Блока. Когда мужчина пишет стихи, он смотрит на Бога, а когда их сочиняет женщина, она смотрит на мужчину. В данном случае, в Венеции - на Петербург.
Интересно сравнение двух впечатлений, записанных молодоженами после свадебного путешествия, чуть ни в один день, и чуть ни за одним столом.

Золотая голубятня у воды,
Ласковой и млеюще-зеленой;
Заметает ветерок соленый
Черных лодок узкие следы.
Сколько нежных, странных лиц в толпе.
В каждой лавке яркие игрушки:
С книгой лев на вышитой подушке,
С книгой лев на мраморном столбе.
Может быть, это лишь шутка
Скал и воды колдовство,
Марево? Путнику жутко,
Вдруг? Никого, ничего?
Крикнул. Его не слыхали,
Он, оборвавшись, упал
В зыбкие, бледные дали
Венецианских Зеркал.

Не правда ли, сразу видно, где мужчина и где женщина? Где Ахматова, а где Гумилёв? В ахматовской "Венеции" есть как будто все для создания культурологической иллюзии. Она написана наблюдательным поэтом, который заметил не одну типичную для этого города подробность: тут и узкие следы гондол, и млеюще-зеленая вода каналов, и соленый ветерок, и странные лица в толпе, и игрушки в каждой лавке, и всюду изображенный герб Венеции, и сырой воздух, но Венеция, тем не менее, не возникает. (С. Поляков). Всё просто, молодая женщина, вообще, редко когда может простить красоту женщине уже далеко не юной. А Ахматова, ко всему, слыла сердцеедкой и ревнивицей.

Может, оно и не к месту, но другой наш гений, не привечавший дам был честнее. Венеция такой город, что, если бы пришлось здесь прожить неделю, то на пятый день я бы удавился от отчаяния. Все сосредоточено на площади Св. Марка. Затем куда ни пойдешь, пропадешь в лабиринте вонючих коридоров, никуда не приводящих; и, пока не сядешь где-нибудь в гондолу и не велишь себя везти, не поймешь, где находишься. Ну не вдохновляли его женщины, хотя Четвёртая симфония, посвященная Надежде фон Мекк, рождалась здесь, в гостинице «Londra». Наверное, потому, что слова «спонсор» и «меценат», не знаю, как в других языках, а в русском – только мужского рода.

Дамы – требовательнее. Небо каждый день было одно и то же - ярко-синего цвета. Ни облачка, ни туманностей. Я мечтала о прохладе, о сереньких днях, о блестевшем перламутром Петербурге. Представляла себе Венецию на фоне нашей северной природы, когда все овеяно ласковой, нежной дымкой, контуры смягчены и не режут глаза. И вот я изобразила Венецию не такой, какой она была в те дни, а такой, какой мне хотелось ее видеть - серебристо-серой. И, должно быть, сделала я это довольно убедительно, потому что год спустя Бенуа мне писал из Венеции, как он завидует мне - я видела перламутровую Венецию, а ему приходилось принимать ее яркой, освещенной беспощадным солнцем. Он поверил моим изображениям Венеции. (А.Остроумова-Лебедева).
Сравните вот, что увидел мужчина...
Как осенью листья с картин Тициана/ Цветы облетают... Последнюю дань я
Несу облетевшим страницам романа,/ В каналах следя отраженные зданья...

Венеции скорбной узорные зданья/ Горят перламутром в отливах тумана.
На всем бесконечная грусть увяданья/ Осенних и медных тонов Тициана.
(М.Волошин)

Как же и где получить русскому крейсерскому туристу то волшебное, для вдохновения? Даю адреса. Венеция, которая стоит даже не на краю моря, а как бы в самом море... приобретает… исключительный статус в поэтической географии…, статус места вне времени и вне пространства. (Л. Лосев). Иосиф Бродский, много времени проводивший здесь, советовал своему другу Петру Вайлю три места для обязательного посещения. Во-первых, это траттория Alla Rivetta (Castello 4624, 4625 Campo San Provollo). Для поиска удачной рифмы помогают Sarde in saor – сардины в кисло-сладком маринаде. Сам же наш Нобелевский лауреат любил здесь перекусить бутербродиками с паштетом – Chiketti.
Во-вторых, остерия Al Mascaron (Castello 5225, Calle longa Santa Maria Formosa). Мозгу для напряженной работы с образом нужен фосфор. В рыбе его будет как раз. Молюски и всякие морские гады. Важно, что меню здесь короткое, значит и рыба свежая. А ещё здесь много моделей парусников и картин с рыбаками и лодками.

В-третьих, один из самых старых ресторан Венеции Antica Locanda Montin (Dorsoduro 1147, Fondamenta di Borgo, Rio delle Eremite). В этом ресторане бывали Эрнест Хемингуэй, Амадео Модильяни, Лукино Висконти, Габриэле д′Аннуцио. Былая слава заведения осталась в 50-х, но Бродский друзьям плохого не посоветует же?
К Риальто подплывая,/ Вдохни свободно запах рыбы, масла/ Прогорклого и овощей лежалых...
Потом зайди в лавчонку bangolotto,/ Поставь на семь, четырнадцать и сорок,
Пройдись по Мерчерии, пообедай/ С бутылкою Вальполичелло... (В. Ходасевич)

Конечно и не хлебом единым связана Венеция с именем самого знаменитого русского поэта современности. Вот это – Piazza San Marco:
Шпили, колонны, резьба, лепнина/ арок, мостов и дворцов; взгляни на-/ верх: увидишь улыбку льва/ на охваченной ветром, как платьем,/ башне, несокрушимой, как злак вне пашни,/ с поясом времени вместо рва. (И. Бродский)
Тут же рядышком и Caffe Florian (San Marco 56-59) с плюшевыми диванчиками и окнами, в которые на площадь смотрели Байрон и Гете, Верди и Казанова, а ещё и Пруст, и Диккенс, и Руссо.

Площадь пустынна, набережные безлюдны./ Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:/ дева в шальварах наигрывает на лютне/ такому же Мустафе./ О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза/ изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,/ луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,/ писавших, что – от любви. (И. Бродский)

Неподалёку Palazzo Gritti (San Marco 2467; Campo Santa Maria del Giglio) – отель,  в котором останавливаются монархи. Я мечтал тратить дни в пустой конторе какого-нибудь здещнего поверенного или аптекаря…клиентов было бы мало; наконец, хозяин запирал бы помещение и мы отправлялись бы в Gritti   иди Danieli , где я заказывал бы выпивку…Я…никогда не задерживался здесь настолько, чтобы с этими фантазиями расстаться окончательно. (И. Бродский)

И коль Вы уже попали на канал Гранде, не пропустите Harry′s Bar (San Marco 1323, Calle Vallaresco). Листики сырой говядины с пармезаном, оливковым маслом, лимоном и белым соусом получили имя «Карпаччо» здесь. Уже в XXI в. бар получил статус национального достояния. Может быть из-за того, что здесь любили посидеть Сомерсет Моэм, Чарли Чаплин, Мария Каллас. Лично мне больше нравится версия, что звание дали в заслугу безвестным барменам, которые создали за этой стойкой великие коктейли с просекко  - «Беллини», «Россини», «Тинторетто» и «Каналетто».

Далеко не дурак выпить, Бродский прикончил в Баре Гарри не один коктейльчик. А кофе предпочитал потягивать рядом с  Palazzo Ducale, по-русски говоря, Дворцом дожей, где под колоннадой… коренастые ребята в шубах наяривают Eine kleine Nachtmusik », специально для тебя, усевшегося на белом стуле и щурящегося на сумасшедшие гамбиты голубей на шахматной доске огромного самро. Эспрессо на дне твоей чашки – единственная… черная точка на мили вокруг. (И. Бродский)

Также на канале Гранде, только в противоположном углу района Сан Марко стоит великолепный Palazzo Mocenigo (San Marco 3328, Canale Grande). Судьбы еретика Джордано Бруно, мятежника лорда Байрона и диссидента Бродского странным образом сплелись в нем. В 16 в. хозяин дворца Мочениго написал донос на своего учителя Бруно, что последний говорил, что Дева Мария не могла родить; монахи позорят мир; что все они — ослы; что у нас нет доказательств, имеет ли наша вера заслуги перед Богом. И Джордано сожгли в Риме на Площади Цветов. В 19 в. «Мазепу» и несколько песен из «Дон-Жуана» написал, снимавший тут номер, Байрон. А в конце 20 в., в апартаментах, где жил когда-то англичанин,  собрались после похорон Бродского его друзья. Это был замечательный вечер, поскольку боль потери уже успела приглушиться, и все просто общались, выпивали, вели себя так, словно он вышел в соседнюю комнату. (П. Вайль).

Много ещё мест венецианы Иосифа Бродского. Прекрасных или меланхоличных, романтичных или забавных. Но одно место, одно из самых будничных и лапидарных посетить необходимо, кровь из носу. Это Stazione Santa Lucia, железнодорожный вокзал Венеции, её связь с terraferma, твёрдой землёй. Много лун тому назад доллар равнялся 870 лирам, и мне было 32 года. Планета тоже весила на два миллиарда душ меньше, и бар той stazione , куда я прибыл холодной декабрьской ночью, был пуст… меня охватило чувство абсолютного счастья: в ноздри ударил его всегдашний – для меня – синоним: запах мерзнущих водорослей. Для одних это свежескошенная трава или сено; для других – рождественская хвоя с мандаринами. Для меня – мерзлые водоросли…. В конце концов, запах есть нарушение кислородного баланса, вторжение в него иных элементовя почувствовал, что шагнул в собственный портрет, выполненный из холодного воздуха. Весь задник был в темных силуэтах куполов и кровель; мост нависал над черным изгибом водной массы, оба конца которой обрезала бесконечность. Ночью в незнакомых краях бесконечность начинается с последнего фонаря, и здесь он был в двадцати метрах. Было очень тихо. Время от времени тускло освещенные моторки проползали в ту или другую сторону, дробя винтами отражение огромного неонового Cinzano, пытавшегося снова расположиться на черной клеенке воды. Тишина возвращалась гораздо раньше, чем ему это удавалось… Стоило лишь оглянуться, чтобы увидать stazione во всем ее прямоугольном блеске неона и изысканности, чтобы увидать печатные буквы: VENEZIA. Но я не оглядывался.

Это была первая встреча Бродского с Венецией. Знакомство, перешедшее в привязанность на всю оставшуюся жизнь. Чем чёрт не шутит, может и нам тут, вот прямо тут, у вокзала так повезёт? А, если, ожидания не оправдаются, так мы не первые.  У Блока готов рецепт:
И в новой жизни, непохожий,/ Забуду прежнюю мечту,
И буду так же помнить дожей,/ Как нынче помню Калиту.



Борис Куприянов